Егор Чернев заявил, что Польша тормозит евроинтеграцию Украины, потому что «их аграрии не такие эффективные, как наши». Хочется спросить в ответ: а мы вообще про одно и то же говорим, когда употребляем слово «эффективность»? Потому что под ним прячутся совершенно разные вещи.
❗️Є ще один шар у цій всій ситуації, на який ми поки не звертаємо увагу, хоча варто було б. Польща не зацікавлена у тому, щоб Україна стала членом ЄС, — заступник голови Комітету ВР із питань національної безпеки, оборони та розвідки Єгор Чернєв про напруженість між Києвом та Варшавою.
«Тому що через це будуть потерпати їхні аграрії, які не такі ефективні, як наші. Тому що Україна стане досить великою країною-представником в Раді Європи. Тому що ми будемо центром збірки східної Європи. Я думаю, що ось ця напруга продиктована і політично-економічними питаннями і загрозою для Польщі при вступі України в ЄС. І ця карта буде розігруватися ще не раз, на жаль», — сказав заступник голови Комітету ВР із питань національної безпеки, оборони та розвідки.
Если мерить тоннами зерна на одного занятого — да, украинский агрохолдинг выглядит убедительно. Огромный земельный банк, минимум людей, максимум техники, кукуруза-пшеница-подсолнечник по кругу, элеватор, порт, валютная выручка. На слайдах для инвесторов — картинка мечты.
Но если мерить эффективность для страны, а не для презентации — всё переворачивается.
Польская модель — это не десяток латифундистов, которые поделили между собой область. Это примерно 1,4 млн ферм, около 15 млн сельских жителей, густая сеть семейных хозяйств, переработчиков, кооперативов, местных рынков и малых городов, которые живут именно потому, что вокруг есть сельское хозяйство. По данным Eurostat за 2020 год, в Польше насчитывалось около 1,3 млн хозяйств на 14,75 млн гектаров. Средний размер — 11 гектаров. Больше половины хозяйств — меньше 5 гектаров. Ещё 536 тысяч — от 5 до 30. Хозяйств крупнее 100 гектаров — всего около 14 тысяч.
Польское сельское хозяйство держится на сотнях тысяч конкретных людей, а не на нескольких управляющих компаниях.
Украина — другая история. У нас, по данным World Bank, около 41,3 млн гектаров сельхозземель и почти 33 млн гектаров пашни — втрое больше польской. Но земельная реформа не породила миллионы жизнеспособных фермерских хозяйств. Паи в большинстве своём ушли в аренду крупным операторам. Согласно исследованию Agricultural Policy in Ukraine, почти 7 миллионов украинцев получили наделы в среднем по 4,2 гектара — но аграрная политика затем последовательно давала преимущества большим: налоговые льготы и субсидии работали в пользу самых крупных и продуктивных хозяйств.
Вот тут и зарыта настоящая проблема.
Украинский агрохолдинг — отличная машина по производству экспортного сырья. Но как социально-экономическая система он работает в обратную сторону: сокращает людей, концентрирует землю, гонит сырьё на экспорт, оптимизирует налоги, выводит прибыль наверх и оставляет село без экономики. Статья «Агрохолдінги не створюють робочі місця» — не публицистическое преувеличение, а описание самой логики модели: меньше людей на гектар — лучше для холдинга, хуже для всех остальных.
Польский фермер может уступать по «тоннам на занятого». Зато выигрывает там, куда агрохолдинговая таблица вообще не смотрит:
- занятость в сельской местности;
- локальный спрос на услуги, ремонт, строительство, транспорт, переработку;
- налоги и доходы, распределённые по тысячам общин, а не сконцентрированные в нескольких офисах;
- диверсификация производства;
- устойчивость местных продовольственных систем;
- сохранение сельского населения;
- политический голос собственника, который живёт на своей земле.
Это и есть экономический мультипликатор в действии. Один агрохолдинг обрабатывает 100 тысяч гектаров и оставляет в районе охрану, десяток механизаторов и разбитую дорогу к элеватору. Тысяча семейных хозяйств на той же земле тянет за собой мастерские, магазины, ветеринаров, сыроварни, рынки, школы, перевозчиков, бухгалтеров, кооперативы, переработку. Деньги не утекают сразу наверх — они крутятся внизу, оживляя всё вокруг.
Поэтому статья «Местная еда против глобальной продовольственной системы» говорила не о романтике малых ферм, а о живучести: локальная система хуже смотрится в экспортной статистике, но куда лучше переживает кризисы.
Показательно, что украинская же статистика разрушает миф о том, что эффективность — монополия больших структур. Исследование KSE/SAFPI о роли малых фермеров и хозяйств населения фиксирует: мелкие фермы и хозяйства населения производят больше 50% всего сельхозвыпуска страны. Из них 9% — зарегистрированные индивидуальные фермеры, 41,5% — хозяйства физических лиц. Они дают 78% сырого молока, 74% говядины и телятины, около 99% картофеля, больше 89% овощей, более 25% зерна и около 20% подсолнечника.
Так что когда говорят «украинские аграрии эффективнее польских» — хочется переспросить: какие именно украинские аграрии?
Сельские жители, которые на небольших участках кормят страну картошкой, овощами, молоком и мясом?
Или агрохолдинги, которые гонят зерно и масло на экспорт, а слово «фермер» надевают как маскировку каждый раз, когда нужно получить льготу?
В статье «Вопрос про «зерно трудолюбивых украинских фермеров» можно считать закрытым» об этом говорится прямо: когда в Европе протестуют против украинского зерна, за этим стоят не бабушки с коровами, а крупные экспортные потоки компаний и трейдеров.
Макроэкономика добавляет нюансов. По данным World Bank, в 2024 году агросектор давал Польше около 2,5% ВВП, Украине — около 7,1%. Но в абсолютных цифрах польский сектор создаёт бо́льшую добавленную стоимость: около 23,3 млрд долларов против 13,6 млрд у Украины (World Bank, current US$). Украина сильнее зависит от сельского хозяйства — но это не значит, что извлекает из него больше сложной переработанной стоимости.
По занятости тоже разрыв. В Польше агросектор даёт работу около 6,5% занятых, в Украине по данным World Bank за 2021 год — около 14,1%. Но даже такая доля не превращается в устойчивые сельские общины. Значительная часть людей работает в тени, на клочках земли, без кредитов, без рынков сбыта, без кооперации. Исследование KSE/SAFPI оценивает неформально используемые земли в 6–7 млн гектаров — около 18% площади, а теневой выпуск — до 12% сельхозпродукции.
То есть перед нами не «сверхэффективная» модель. Перед нами — модель экстракции, выкачки. Наверху — крупный экспортный агробизнес, который говорит от имени всей страны и делает это громко.
Внизу — миллионы владельцев паёв, хозяйства населения, мелкие фермеры, которые реально держат продовольственную устойчивость страны, но в политике почти не слышны.
Польша боится вовсе не украинского фермера. Польский фермер — он сам прекрасно знает, что такое земля, семья, кредит, зависимость от правил ЕС. Польша боится другого сценария: что в общий европейский рынок придёт не украинская семейная ферма, а украинский латифундист — с гигантскими массивами земли, минимальными издержками, дешёвой арендой, сырьевым экспортом и командой лоббистов в Брюсселе.
И в этом страхе есть логика.
Потому что это не конкуренция двух фермеров. Это конкуренция фермерской экономики с агрохолдинговым пылесосом.
Польский фермер, может, и «менее эффективен» с точки зрения зернового экспортёра. Зато он гораздо эффективнее для своей гмины, своего повята, своей переработки, своего рынка труда. Он создаёт не только тонны — он создаёт ткань общества.
А украинский агрохолдинг может быть хорош для торгового баланса — и одновременно разрушителен для конкретного района. Об этом подробнее — в статье «Земля випалених сіл: Як латифундисти перетворили нас на бананову республіку» и в тексте «Ринок землі: агрохолдинги проти фермерів».
Чернев прав ровно в одном: аграрный конфликт между Польшей и Украиной никуда не денется. Но причина не в том, что польские фермеры слабые или недальновидные. Причина в том, что ЕС строился вокруг субсидированной, регулируемой, социально чувствительной фермерской модели — а Украина за последние десятилетия вырастила экспортно-сырьевую машину с огромной концентрацией земли.
Если Украина хочет войти в Европу как нормальная страна, а не как сырьевой придаток — ей нужно защищать не агрохолдинги, а собственную фермерскую основу: малые и средние хозяйства, кооперацию, переработку, местные рынки, доступный кредит и право людей жить на своей земле.
Иначе мы войдём в Европу не как страна фермеров. А как страна агробаронов, которые прикрываются словом «фермер» каждый раз, когда нужно выбить льготу, квоту или политическое прикрытие.
А это уже не европейская интеграция.
Это экспорт нашей внутренней болезни.