Интересно наблюдать как рушится очередной миф про «эффективных частных собственников»
Нам десятилетиями внушали что частный бизнес является священной коровой, потому что предоставляет «рабочие места» и «платит налоги».
Сейчас, когда «бизнес» хочет сотнями тысяч завозить афганских и прочих мигрантов, выходит что их рабочие места нахер никому не всрались.
Даже не потому, что людей стало меньше. А потому, что это в своем большинстве всегда было дерьмовой работой (американский термин), которая обогащала исключительно собственников. А их ценность была импортированным мифом, сформированным во времена Великой депрессии.
Как нам жить без мигрантов, но с хорошей работой? Да очень просто.
Во-первых прекратить субсидии и господдержку большому бизнесу. Пусть покажут свою настоящую эффективность!
Они годами, десятилетиями лоббировали себе дотации и налоговые льготы. У меня десятки статей в блоге с фактами о том, что большой бизнес (что в США, что в Украине) или не платит или платит МИЗЕР, если посчитать суммарный баланс. Аграрный бизнес (агрохолдинги) полностью убыточен для государства.
Во-вторых — оставить в покое малый бизнес и самозанятость. Дать налоговые льготы. Именно он показывает наибольшую эффективность в производстве, занятости и косвенных налоговых поступлениях, за счет мультипликатора.
Перестать облагать налогом труд и обложить налогом нетрудовые доходы — ренту, спекуляции, проценты, аренду и прочие источники паразитирования.
Есть много других способов, которые никогда не рассматриваются и не обсуждаются. Европейских примеров я каждый раз привожу достаточно.
А сейчас просто хочу зафиксировать очередной факт — всё что нам рассказывали до этого либеральные экономисты оказывается ложью. Чем больше людей об этом узнает, тем быстрее наступит время для настоящих трансформаций.
Подробнее:
Термин «эффективный собственник» — не экономическая категория с чёткими критериями измерения, а риторическая конструкция, активно использовавшаяся в постсоветских странах в 1990-е для обоснования приватизации. Она предполагала, что смена формы собственности сама по себе автоматически порождает эффективность — без учёта рыночной структуры, конкуренции и институциональной среды. Экономисты-институционалисты (Дуглас Норт, Дарон Аджемоглу) давно показали: форма собственности вторична по отношению к качеству институтов.
Нам десятилетиями внушали, что частный бизнес является «священной коровой», поскольку «создаёт рабочие места» и «платит налоги». Эта риторика восходит к неолиберальной доктрине 1970–80-х годов (Милтон Фридман, «Чикагская школа»), которая оформилась в политику при Рейгане и Тэтчер и затем была экспортирована в развивающиеся страны через инструменты МВФ и Всемирного банка («Вашингтонский консенсус», 1989). Само по себе создание рабочих мест — не добродетель, а функция любого производственного агента, в том числе государственного и кооперативного. Аргумент «платит налоги» также требует проверки: платит — сколько, в какой юрисдикции и с каким балансом субсидий.
Сейчас, когда «бизнес» хочет сотнями тысяч завозить афганских и прочих мигрантов ради снижения стоимости труда, выясняется, что декларируемая ценность этих рабочих мест была сильно преувеличена. Механизм прост: завоз дешёвой рабочей силы подавляет рост зарплат местных работников (эффект замещения), снижает давление на работодателя в части условий труда и автоматизации, и де-факто субсидирует бизнес за счёт социальной инфраструктуры принимающей страны. Исследования экономиста Джорджа Бораса (Harvard) демонстрируют, что выигрыш от трудовой миграции концентрируется у работодателей и владельцев капитала, тогда как работники в низкоквалифицированных секторах несут потери в доходах.
Речь идёт не о демографическом дефиците как таковом. Речь идёт о том, что значительная часть рабочих мест, которые «нуждаются» в мигрантах, — это то, что в американской социологии труда называется shit jobs: низкооплачиваемая, нестабильная, непрестижная занятость с минимальными перспективами роста (термин ввёл социолог Арне Каллеберг в книге Good Jobs, Bad Jobs, 2011). Такая занятость не создаёт человеческого капитала, не производит средний класс и не формирует внутренний потребительский спрос. Её «ценность» как социального блага — миф, импортированный вместе с либеральной экономической повесткой эпохи послевоенного роста и Великой депрессии, когда любая занятость воспринималась как благо на фоне массовой безработицы 1930-х.
Как жить без мигрантов, но с хорошей работой?
Во-первых — прекратить субсидии и господдержку крупному бизнесу. По данным Global Subsidies Initiative и IMF Working Paper (2015, Coady et al.), только прямые и косвенные субсидии ископаемому топливу в мире превысили $5,3 трлн в год, из которых большая часть достаётся крупным корпорациям. В США корпоративный welfare (налоговые льготы, субсидии, государственные контракты на нерыночных условиях) оценивается в сотни миллиардов долларов ежегодно.
Агрохолдинги в ЕС и Украине получают дотации в рамках программ CAP (Common Agricultural Policy) и национальных аналогов — при этом эффективность распределения этих средств крайне низка: 80% субсидий достаются 20% крупнейших хозяйств. По оценкам украинских аналитиков (KSE, Офис эффективного регулирования), совокупный фискальный баланс агрохолдингов с учётом льгот по НДС, земельного налога и акцизов — отрицательный для государственного бюджета.
Во-вторых — оставить в покое малый бизнес и самозанятость, предоставить налоговые льготы. Малый и средний бизнес (МСБ) в развитых экономиках обеспечивает от 60 до 70% занятости и до 50% ВВП (данные OECD, 2022). Ключевой механизм — фискальный мультипликатор: деньги, заработанные в малом бизнесе, с высокой вероятностью тратятся локально, создавая цепочку вторичного спроса. В отличие от крупных корпораций, МСБ реже использует офшорные структуры и трансфертное ценообразование для вывода прибыли. Опыт Германии с Mittelstand (средний производственный бизнес с семейным владением) и Дании с развитой системой поддержки самозанятых — наглядные примеры устойчивой модели.
В-третьих — перестать облагать налогом труд и обложить налогом нетрудовые доходы: ренту, спекуляции, проценты, аренду. Это концепция, восходящая к Генри Джорджу (Progress and Poverty, 1879) и получившая современное развитие в рамках геоизма и налога на экономическую ренту. Логика проста: налог на труд снижает стимулы к производительной деятельности, тогда как налог на ренту (земельную, природную, финансовую) изымает незаработанный доход, не искажая производственных стимулов. Нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц неоднократно указывал, что современная экономика генерирует колоссальную ренту — доход, не связанный с созданием реальной стоимости, — и именно она является главным источником роста неравенства (см. The Price of Inequality, 2012).
Всё вышесказанное — не радикальная альтернатива, а мейнстримная экономическая дискуссия, которая ведётся в академической среде давно, но последовательно вытесняется из публичного пространства, поскольку затрагивает интересы тех, кто финансирует think tanks, медиа и политические партии. Чем шире распространяется понимание этих механизмов, тем сложнее воспроизводить старые нарративы.