Кембридж в тот день выглядел нарочито мирным: старые пабы, парки, аккуратные домики, студенты, спешащие на занятия. В такой декорации разговор об апокалипсисе и распаде цивилизаций звучит особенно резко. Именно об этом — о том, как общества рождаются, крепнут и ломаются, — говорит доктор Люк Кемп, исследователь из Центра изучения экзистенциальных рисков Кембриджского университета. Его многолетняя работа над книгой о коллапсах началась как попытка разобраться в ощущении нарастающих кризисов: климатические переговоры буксуют, политические и культурные трения усиливаются, и даже гипотетическая декарбонизация «к 2050‑му» не гарантирует, что «в 2051‑м» мир не сорвётся в другую катастрофу — хоть бы и ядерную. В его логике цивилизация держится не на одном домино, а на целой цепочке, и спасение требует удержать сразу много падающих костяшек.
Кемп предлагает смотреть на историю не как на марш прогресса, а как на череду циклов: подъёмов, напряжений, надломов и иногда — перерождений. Он подчёркивает, что «коллапс» не всегда означает окончательную гибель: иногда рушатся прежде всего структуры власти, а общество затем перестраивается и становится менее хищным. Из этого следует неприятный, но важный вывод: не всякий распад достоин траура. Он прямо говорит, что рад падению нацистской Германии, Британской и Ассирийской империй — «хищных военных организаций». С его точки зрения, оплакивать нужно не символы силы, а человеческую цену, которой эти силы держались.
Чтобы объяснить, почему государства вообще возникают и почему потом так часто трещат, Кемп начинает с того, что называет мифом: с идеи «общественного договора». Романтический учебниковый сюжет — будто люди договорились отдать часть свободы в обмен на безопасность — он считает удобной пропагандистской ширмой. «Какая “договорённость” связывает короля и подданного, господина и раба?» — в этом вопросе заключена вся его позиция. Если никто сознательно не выбирает быть эксплуатируемым, то «контракт», который узаконивает эксплуатацию, больше похож не на соглашение, а на принуждение. Поэтому историю ранней государственности он сближает не с моральной философией, а с логикой рэкета: власть закрепляется теми, кто способен контролировать ресурсы и людей, ограничить им возможность уйти и удерживать монополию на насилие. В ранних формах это выглядело особенно прозрачно: дань накладывали на то, что легко учесть и изъять, — на зерно и на людей; подданных старались «запереть» на территории, откуда сложно сбежать; вооружение концентрировали у элиты. Не случайно, говорит он, такая конструкция звучит как описание организованной преступной группы — и именно потому трудно ждать, что она будет устойчивой в долгую.
Кемп добавляет ещё один слой: даже то, как мы представляем прошлое, системно перекошено. Историю писали и пишут те, у кого власть и ресурсы. Раньше хронисты служили королям и богачам (и, разумеется, церкви), сегодня — при всех мультимедиа — богатые по‑прежнему умеют навязывать свои версии событий бедным. Есть и «археологическая цензура»: лучше сохраняются дворцы, храмы, монументы и города, а не быт большинства. При этом, напоминает он, во времена Рима более 90% населения жило в сельской местности, но в массовом воображении «Рим» — это почти исключительно история тех, кто жил в камне и мраморе. Мы словно учимся по биографии верхнего процента и выдаём это за судьбу всех.
Самый «вирусный» тезис интервью — о психопатии — у Кемпа встроен в эту же картину власти. Он утверждает, что люди с выраженными психопатическими чертами составляют примерно процент любой популяции, но непропорционально часто оказываются в трёх местах: в тюрьмах, в парламентах и в руководствах корпораций. В тюрьмах — «те, у кого не вышло», а в политике и крупном бизнесе — «состоявшиеся», приспособившиеся и успешные. Смысл не в том, что «все лидеры психопаты», а в том, что системы, построенные на конкуренции за статус, на безнаказанности и на коротком горизонте выгод, создают селекцию: наверх чаще поднимаются те, кому легче действовать холодно, манипулятивно и без эмпатии. И тогда политические решения становятся продолжением той же логики — удержать контроль, расширить влияние, извлечь ресурс.
Дальше Кемп подводит к своей центральной «исторической закономерности»: к роли неравенства. Он спорит с мыслью, будто разрыв между богатыми и бедными — естественное состояние человека. Напротив, неравенство в его версии — сравнительно поздняя «эволюционная новинка». Он отсылает к тому, как жили люди большую часть истории вида: небольшими, часто кочевыми, более‑менее равными общинами охотников‑собирателей, где постоянные «вожди» не были нормой, а выживание требовало взаимозависимости. Эти маленькие группы, по его словам, соединялись в большие «пластичные» сети обмена — инструментами, идеями, культурой и даже генами; на территории Евразии такие связи могли тянуться от Испании до Сибири. Археологические следы, говорит он, не показывают постоянной тотальной войны как нормы для самых ранних периодов: чаще речь о межличностной агрессии, а не о системной межгрупповой резне.
Переломом становится переход к оседлости и земледелию — не потому, что он «плохой», а потому что он создаёт то, чего раньше почти не было: устойчивые излишки. Если есть избыток пищи, его можно хранить, считать, отнимать и обменивать — а значит, появляется смысл строить и охранять иерархию. Там, где возникает жёсткая социальная лестница, по Кемпу, чаще возникает и война как инструмент, потому что появляется, за что воевать и что захватывать. И дальше запускается механизм самоускорения: неравенство «любит расти», пока не упирается в насилие, которое частично «сбивает» разрыв — революциями, гражданскими конфликтами, внешними войнами или распадом государства.
Кемп описывает неравенство не только как моральную проблему, но и как биосоциальный токсин. В сильно расслоённых обществах, по его словам, выше уровень насилия, выше распространённость психических расстройств и хуже общие показатели здоровья. Люди замыкаются в социальных пузырях, а особенно — элиты, которые живут собственной жизнью и ведут ожесточённую внутреннюю борьбу за статус, почти не замечая тех, кто в этой игре не участвует. Но эта элитная борьба отзывается на всех: богатство наверху концентрируется, внизу растёт бедность, а «гонка статусов» превращается в расточительство энергии и ресурсов — на войны, монументы, демонстративное потребление, любые символы превосходства. Политически это ещё опаснее: конкурирующие олигархические группы не заинтересованы ограничивать самих себя, поэтому мирные реформы блокируются, коррупция становится не сбоем, а способом работы системы.
Вопрос, который обычно возникает в этот момент, звучит так: если сельское хозяйство, индустрия и «неизбежные» излишки дали науку и искусство, то разве можно всерьёз мечтать о равенстве? Кемп отвечает не призывом «вернуться в пещеры», а постановкой задачи: возможно ли научиться управлять избытком энергии и ресурсов так, чтобы он не превращался в деспотию. Он считает, что возможно — при условии, что мы лучше используем демократические механизмы. Вопреки стереотипу о «толпе», он говорит о коллективной мудрости: когда у людей есть доступ к экспертным знаниям и честной информации, они способны принимать решения, полезные многим, а не узкому меньшинству. И он добавляет наблюдение, которое звучит почти как антитезис Гоббсу: в кризис люди не обязательно вгрызаются друг другу в горло — гораздо чаще они самоорганизуются и помогают.
Эта линия выводит его к теме устойчивости политических режимов. Кемп утверждает, что демократии в среднем лучше справляются с долгосрочными угрозами и природными катастрофами. Причина не в идеальности институтов, а в видимости проблем: публичную жизнь сложнее «замести под ковёр», а шоки — от землетрясений до социальных потрясений — слишком заметны, чтобы их можно было скрыть без последствий. Он также связывает устойчивость с ценностью человеческой жизни: в демократических странах, говорит он, она обычно «дороже», чем в автократиях. И, наконец, у демократий чаще есть то, что он называет высоким социальным капиталом — сеть доверия и взаимной поддержки, которая срабатывает, когда государственные механизмы не успевают или ломаются. В интервью приводится пример Польши начала 2022 года, когда люди массово самоорганизовались, чтобы принять украинских беженцев: для Кемпа это иллюстрация того, как работает общество, в котором связи между людьми сильнее страха.
На фоне этих общих закономерностей Кемп делает несколько резких современно‑политических выводов — с оговоркой, что он не «гадалка на кофейной гуще». Он считает, что современные государства в целом не выглядят вечными. Россия, по его мнению, находится в зоне риска коллапса: население сокращается, элиты мало изменились, а скрепляющая идеология сменилась — вместо коммунизма систему, как он говорит, теперь во многом цементирует «довольно открытая клептократия», власть воров. Он рассуждает, что для такого большого государства одного «грабежа» как смысла мало, поэтому подключается старая имперская идея — образ «оплота цивилизации», который должен увлечь обычных людей. Всё это, по его словам, щедро полито страхом: внутренним (подавление надежды на перемены) и внешним (фигура «злого Запада»). Но страх он называет инструментом короткой дистанции: им пользовались все автократы, однако это редко гарантировало долговечность. Дополнительным уязвимым местом он считает «военный двигатель» экономики — режим крайне трудный для долгого поддержания. И он произносит жестокую формулу: без применения ядерного оружия Россия не способна выиграть войну, а если применит — всё равно проиграет, потому что последствия уничтожат сам смысл «победы».
Рядом он ставит Соединённые Штаты. «Болезненный урок» имперской экспансии, говорит Кемп, ждёт не только Россию: в обеих странах велики социальные неравенства. Его тезис о США звучит как предупреждение, а не как конкретный прогноз: если государство строит влияние на насилии и доминировании, если разрыв между верхом и низом растёт, а стоимость удержания глобальной роли увеличивается, то включается тот же исторический механизм, что ломал прежние державы. Империи, напоминает он, часто гибнут не от одной ошибки, а от «растяжения линий снабжения»: первые завоевания дают огромные прибыли, но дальше каждый следующий шаг обходится дороже потенциальной выгоды. Военные потребности раздувают бюджеты, истощают экономику, а удерживать разросшуюся сферу влияния становится всё труднее.
И всё же финальный тон у Кемпа не безысходный. Он одновременно пессимист и оптимист: нынешний глобальный социальный порядок, по его словам, «не имеет права» удержаться, но это не обязательно плохо, если речь о системе, которая воспроизводит насилие и неравенство. Его оптимизм — в способности людей к переизобретению. Он не верит, что человечество может расщепить атом, отправлять аппараты к Марсу и создавать искусственный интеллект, но при этом неспособно поднять демократию «на следующий уровень» — на уровне государств и даже мира. И если кому-то хочется готовиться к «концу света» практично, его совет звучит почти буднично: важнее не склад фасоли и оружия, а крепкая социальная сеть — семья, друзья, знакомые и соседи. В момент, когда большие системы дают сбой, именно связи между людьми оказываются самым надёжным ресурсом.