Филарет умер, прожив 98 лет.
Я смотрел его последние интервью и не мог отделаться от одного вопроса: неужели не страшно? Он был человеком глубоко образованным, хорошо знающим Писание — то есть человеком, у которого не было оправдания незнанием. Он должен был понимать весь ужас пройденного пути: насилие, расколы, разделения, ложь, попранные монашеские обеты. Я всматривался в его слова — искал покаяние, хотя бы намёк на него. В глазах — искал испуг, смятение, стыд. Но не находил ничего. Только взгляд совершенно безумного человека. И речь — бессвязная, бессмысленная, как говорение в пустоту. Ничего, что могло бы свидетельствовать о раскаянии.
По Своему милосердию и долготерпению Господь дал этому человеку 98 лет. 98 лет на покаяние. И не дождался.
Почему?
Есть такое расхожее утешение: можно прожить жизнь как попало, а в конце — раскаяться, совершить добрые дела, сделать щедрые пожертвования и тем купить себе билет в рай. Но это так не работает.
Авдеенко, разбирая природу Каина, указывает на то, что грех — не просто поступок, который можно отменить последующим поступком. Грех переформировывает сердце. Писание говорит буквально: «расположение сердца человека» (Быт. 6:5) — это форма сердца, его внутренняя конфигурация. Грех не просто оставляет след — он лепит новую форму. И у каждого следующего греха эта форма становится всё более чужой Богу.
У греха есть стадии. И из последних — выхода нет. Не потому что Бог не хочет простить: «Не хочу смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был» (Иез. 33:11). А потому что сам человек уже не может обратиться — он потерял способность видеть себя.
Авдеенко говорит об усыновлении диаволу как о духовном процессе, который происходит не в один момент. Каин не стал «сыном диавола» (1 Ин. 3:10) в одночасье — он им стал через последовательность выборов, каждый из которых закрывал за ним дверь. Отвергнутая жертва. Отвергнутый призыв Бога: «Почему ты огорчился? Если делаешь доброе, то не поднимаешь ли лица?» (Быт. 4:6–7). Отвергнутое покаяние после убийства — вместо него жалоба: «Наказание моё больше, нежели снести можно» (Быт. 4:13). Это не раскаяние, это обида на Бога.
Авдеенко разбирает Псалом 11 с его страшной строкой: «Устами гладкие речи — двояким сердцем говорят». Он объясняет: чтобы лгать так, чтобы верили, нужно говорить от сердца. Но лжец знает, что лжёт. Значит — он выращивает в себе второе сердце: одно для себя, другое — на показ. Одно держит тайное знание, другое источает искреннее воодушевление. Это не притворство в обычном смысле. Это духовная инженерия. Это работа над собой — только в направлении противоположном покаянию.
Но есть и конечная фаза — самая страшная. Зрелый лжец лжёт уже не только другим. Он начинает лгать самому себе. Он «оглаживает» себя — говорит о себе гладкие речи в собственных глазах, будто он ищет праведности, будто он и есть христианин. Авдеенко называет это портретом фарисея: «Он творит беззакония систематично, последовательно — и одновременно думает о себе, что он христианин. Действительно думает!» Это уже не ложь как инструмент. Это ложь как природа.
Христос именно это и сказал о диаволе: «Когда говорит он ложь, говорит своё» (Ин. 8:44). Своё — потому что ложь стала его сущностью. Так и человек, прошедший этот путь до конца: он уже не лжёт — он просто таков. А то, чем ты являешься, не воспринимается как нечто, о чем нужно каяться.
И здесь Авдеенко открывает ещё одну бездну. Гладкие речи, говорит он, станут скользкими путями. Псалом Асафа: «На скользких путях Ты поставил их. Низверг их в пропасти пустот» (Пс. 72). Аввадон — ад — это не место и не огонь в привычном смысле. Это движение: падение из пустоты в пустоту, без дна, без сгустка, не за что зацепиться. Разумное существо, образ Божий, не может перестать быть — но может вечно терять. Терять то, чем жил. Вот чем оборачиваются гладкие речи — не в этой жизни, в которой человек может быть вполне благополучен, а после.
Вот почему в глазах Филарета не было страха. Не потому что ему нечего было бояться. А потому что та часть его, которая могла бояться — умерла раньше тела. Умерла в последовательности выборов, каждый из которых уводил дальше от Бога и от себя настоящего.
Господь дал 98 лет. Но человек, чтобы покаяться, должен ещё и мочь покаяться — то есть сохранить в себе живую точку совести, живое чувство реальности. Когда эта точка угасает — время перестаёт быть временем покаяния. Оно становится просто ожиданием суда.
Есть старинное наблюдение, которое иногда формулируют как пословицу: «когда Бог решает наказать — Он лишает человека разума». Это частично правда. Бог никого не лишает разума произвольно — но когда человек многократно отвергает свет, тьма, которую он сам избрал, начинает казаться ему единственной реальностью. Не Бог помрачает — но Бог позволяет помрачению, которое человек растил в себе, наконец восторжествовать.
В последние месяцы Филарет был занят не вечностью, а земным наследием. Кто займёт его место. Как сохранить структуру. Что будет с имуществом. Кто и где будет отпевать. Это не злоба и не цинизм — это нечто более страшное: полная утрата чувства масштаба. Человек, знающий Писание наизусть, в конце жизни оказался озабочен тем, о чём не стоило бы думать и мирянину, стоящему на пороге смерти. Вечность просто выпала из поля зрения. Не была отвергнута — она перестала быть реальной.
«Ожесточилось сердце фараоново» — Писание повторяет это снова и снова (Исх. 7:13, 7:22, 8:15…). Это не значит, что Бог лишил фараона воли. Это значит, что фараон сам, раз за разом, выбирал ожесточение — пока оно не стало его природой. Бог лишь позволил тому, что фараон выбрал, стать тем, чем он стал.
Филарет прожил 98 лет. Господь ждал. Но человек должен ещё и прийти…
«Почему так долго?»
Есть вопрос, который почти неизбежно приходит человеку, всерьёз начинающему смотреть на жизнь духовно: почему те, кто живёт неправедно, часто не только не наказываются сразу, но и живут долго, успешно, иногда — внешне благополучнее праведных?
Авдеенко отвечает на этот вопрос не в логике «социальной справедливости», а в логике Божьего замысла о мире.
Он прямо говорит, разбирая историю Каина:
«Каин должен был жить».
Это звучит жёстко и даже странно, но именно в этом — ключ. Дело не в том, что зло «не замечено» или «прощено». Дело в том, что ему отведено место и время.
Разъясняя слова Писания о печати Каина и запрете его убивать, Авдеенко подчёркивает:
«Плевелы растут на поле пшеничном до жатвы. А жатва есть кончина века».
Иными словами — до определённого момента зло не только допускается, но и сохраняется в мире сознательно.
Почему?
Потому что, по его словам, каинит не может существовать сам по себе:
«Каинитяне жмутся к Сынам Божиим, чтобы выжить».
У них нет собственного источника жизни. Они живут «от чужого», рядом с теми, в ком есть подлинная жизнь. И именно поэтому они остаются в истории — как постоянное испытание, как проверка, как обнаружение.
Авдеенко формулирует это ещё острее:
«Каин жил, Каин жив, Каин ещё поживёт».
Это не про одного человека. Это про принцип. Про дух, который не исчезает с поколениями и не уничтожается катастрофами вроде Потопа.
При этом долготерпение Божие — не одобрение. Это отсрочка.
Человек, видящий только внешний слой жизни, воспринимает это как несправедливость. Но в духовной перспективе всё иначе: время, данное грешнику, — это либо пространство для покаяния, либо пространство для полного обнаружения его внутреннего состояния.
И здесь возникает самый неожиданный поворот в мысли Авдеенко. Он предупреждает: главная опасность — не в том, что грешник «слишком долго живёт», а в том, как на это реагирует праведник.
Потому что попытка «ускорить справедливость» своими руками оборачивается падением:
«Всякому, кто убьёт Каина, отмстится всемеро».
И Авдеенко поясняет: насилие против носителя каинитского духа — это принятие его логики, вход в его пространство.
Поэтому ответ на вопрос «почему они живут долго» оказывается неожиданно простым и одновременно тяжёлым: потому что их жизнь — часть той же самой истории спасения, в которой решается и наша участь.
И потому что до жатвы — рано подводить окончательные итоги.
Каинит — человек без вечности, которому отмерено только земное время, и поэтому он одержим им сильнее всех. Его энергия, его цивилизационная активность, его «прогресс» — всё это не творчество в Боге, а компенсация отнятой вечности. Это очень точная и богословски насыщенная мысль. Авдеенко разворачивает её в несколько связанных тезисов:
1. Проклятие как лишение вечности. Каин отсечён от Бога — а значит, отсечён от вечности. Земная жизнь для него не путь к чему-то большему, а всё. Отсюда — судорожная цепкость к земному.
2. Острейшее чувство времени. Именно потому, что у каинита нет вечности, он обладает самым острым чувством времени из всех людей. Время для него не дорожка к Богу, а ресурс, который утекает и которым надо успеть овладеть.
3. Отсюда — календарь как инструмент власти. Авдеенко делает смелый, но логичный вывод: желание каинитов владеть временем выражается в стремлении контролировать хронологию и навязывать иной календарь. Хронология священной истории идёт через родословия Сынов Божиих — через Церковь. Для каинитов это нестерпимо: время истории течёт через Церковь, а не через них.
4. «Мечта» как суррогат вечности. Взамен вечности каинитянская цивилизация производит мечту — о новой жизни, о прогрессе, о лучшем будущем для потомков. Но уже в пятом поколении (при Ламехе) мечта обнаруживает свою тщету. Каинова цивилизация не имеет горизонта — она расширяется, но не возвышается.
Евгений Авдеенко формулирует это с той точностью, которая режет:
«Каин проклят от Земли, и тем сильнее он хочет владеть земной жизнью — другой у него нет. Ему дана только жизнь земная, временная, и у Каина самое острое чувство времени».
Отсечённый от вечности, он вцепляется во временное с удвоенной силой. Желание владеть земной жизнью каиниты — люди умные, мистичные — осознали как цель: овладеть временем, овладеть исчислением времени, овладеть календарём. Тот, кто управляет счётом дней, управляет историей. Поэтому хронология священной истории течёт через Церковь — и это для каинита нестерпимо.
Город Енох, первый город земли, назван именем сына. Не во имя своё — во имя сына. Авдеенко читает в этом программу:
«Мечта Каина — лучшая жизнь для будущих поколений моих потомков. Вот энтузиазм новой жизни и желание счастья грядущим поколениям. Знакомая вещь?»
Прогресс. Развитие. Светлое будущее. Всё это — каинова тоска по вечности, которой у него нет, переплавленная в горизонтальный проект. Нет воскресения — есть продолжение в потомках. Нет Царствия Небесного — есть царство земное, которое надо построить здесь и сейчас.
Каинитяне успешно овладевают землёй. Им даётся временное одоление. Но Авдеенко не даёт этому ни величия, ни трагизма — только точный диагноз: им дан срок. «Время, и времена, и полвремени» (Откр. 12:14) — долготерпение Божие, не торжество каинова духа. С Церковью ничего нельзя сделать. Те, кто видя — не видят.
Земная жизнь — всё, что есть у Каина. Как была и у Филарета…