Народный блоггер

Журналистика для начинающих ее не любить

журналисты

Вы уже начали? А я вам помогу. И хоть всей правды о журналистике вы все равно никогда не узнаете, то по прочтении узнаете хоть что-то.

Сколько людей, столько и профессий. То есть, на деле профессий выходит все-таки поменьше, чем людей, от этого и проблемы. Оттого, что профессия становится обобщающим фактором, определяя некую общность. А раз есть какая-то общность, то наверняка существует и другая, которой первая не нравится: на любое добро имеется свое зло, повторяющее: «Переходи ко мне, у меня есть печеньки!». Например, как пассажирам маршрутки не нравятся водители. Или как продавцы: они так вообще всем не нравятся, потому что продают, хоть денег покупать ни у кого нет.

Журналисты – те же продавцы, потому что так в учебнике написано, если внимательно прочитать. Хотя по первому в рейтинге заучивания на сессии определению журналистики как вида гражданской, общественной деятельности, они должны информацию «передавать». Но в том же учебнике, где это определение дано, написано еще, что информация – это также и товар, однако способы его продажи там не рассмотрены. И вот получается: с одной стороны, если в любом городе, в любой стране кто-то перестанет называть всем жителям каждодневную картину мира, люди окажутся в таком хаосе, в котором не отличат не то что белое от черного, а и правую руку от левой. Помимо этого, ведь на то, чтобы составлять – каждый день – эту картину, соотнося видимое с некими невидимыми, нравственными или безнравственными позициями, с какими-то «правильно» и «неправильно», требуется время. Которого у жителей любого современного города, как известно, почему-то нет. А с другой стороны, когда эта деятельность по называнию реальности, не говоря уже об анализе названного и понятого, делегируется каким-то конкретным лицам, — это то же самое что отдавать всю свою зарплату жене, а потом есть не то, что вам хочется, а то, что «полезно» или что ей заблагорассудится приготовить. А не отдавали бы – жена, может, и обиделась бы, или бы не было вообще у вас жены, а вы ели б собственноручно приготовленную яичницу и ощущали б себя вполне счастливо. Только вот зарплата тогда – кому? Самому себе? Но тогда вы – уже не общество, а по себе сам.

Так же, как мучения любого брака сводятся к неединоразовому преодолению своего собственного эгоизма — ради образования, наличия и функционирования некой целостности, заключенной не только в одном вашем «я», но и в индивидуальностях других членов семьи, так и в обществе необходимым условием его развития является преодоление эгоистических стремлений отдельных его участников. Это преодоление всегда может быть только добровольным, результатом личного решения. Но на деле выходит иначе, и вместо такого преодоления возникают всякие удобные на вид формы сосуществования, норовящие какую-то часть персон от преодоления их личного эгоизма каким-нибудь образом освободить: гражданские браки, коммунизмы, социализмы, фашизмы, либерализмы, анархизмы и прочие известные – опробованные уже – способы жить вместе. И как вступление в брак совершается сознательно и добровольно – ради «надстройки», образующейся в результате этого шага через преодоление личной, индивидуальной целостности ради образования целости общей, пусть хоть тысячу раз сомнительной, чем своя отдельная, но, в любом случае, большей, чем ты сам, хоть и произрастающей из тебя. Так и обществу, чтобы не вымирать, а развиваться, переходя в новые качества, требуется постоянно создавать такую же «надстройку». В случае семьи общность создается ради детей, в социуме же – ради продолжения физиологической жизни человека на планете.

Как бы то ни было, если вы уже решаетесь на брак, то хотите, как минимум, нормальных отношений со второй половинкой, нормального взаимодействия, общения. Этого же вы хотите, вступая в общественные отношения – приходя на учебу, на работу.

Необходимое же условие нормальных отношений – ясность. Какие бы ни случались проблемы, если вам ясно, как действовать, вы пройдете их. Если же неясно – окажетесь в хаосе, который выльется в энтропию, в полную недвижимость и бездействие. Ясность – необходимое условие правильного, созидающего, преодолевающего действия и она же – суть общения, — когда вам ясно, вам просто не нужно разговаривать.

Для достижения этой самой ясности вы интересуетесь в семье делами друг друга, а в обществе – новостями. Ясность отношений, намерений обусловливает мир в доме. Но о какой ясности вы можете мечтать, например, на работе, если ваше руководство не озвучивает вам своих истинных намерений насчет того, как собирается применять результаты вашего труда? И вы не знаете и не можете узнать, к чему приводят ваши действия на рабочем месте? Какая тут ясность – лишь бы подавали зарплату на хлеб насущный.

В этом смысле советскому журналисту было проще: не так уж и сложно было понимать, почему редактор вносит те или иные правки. Совсем другое дело — сейчас, когда очень часто написанный текст от поправленного отличается абсолютно, а почему – непонятно, будь ты хоть дипломированным специалистом, хоть доктором наук.

Казус же в том, что, как бы безграмотно ни был написан текст, как бы ни нуждался в правке – но реальность-то наблюдал автор, а не тот, кто вносит любого рода исправления. Этим журналистский текст и ценен – своей непосредственной, авторской фактологичностью. Но уничтожить ее – плевое дело: под прикрытием таких знакомых уху любого журналиста скользких, обтекаемых характеристик, озвучиваемых всегда – в последний момент, на бегу, в дед-лайн, в период «уже номер — в типографию!», как: «текст плохой», «его же весь надо переписывать!», «стиль ужасный», «в нем же ничего нет!», «длинный, режем». Почему плохой, почему ужасный, почему нет, почему режем – в этом никто никогда не разбирается: времени нет. И неважно, что это — когда нет времени; и тексты переписывались и переписываются, из года в год, и редакторы, переписывая, ворчат, а главные даже ругаются.

Но советским, к примеру, журналистам и с этим было проще: они имели возможность закрываться от поправлятелей щитом теории публицистических жанров. Эта теория помогала быстро и просто разобраться в извечных журналистско-редакторских спорах «а судьи кто?», играя роль некоего письменного кодекса, обобщающего индивидуальный речевой стиль. Иными словами, текст «в жанре» — это любой субъективно приличный или неприличный текст, написанный по общепринятым правилам приличия, в том числе и речевого: не идти же в вечернем платье в монастырь. Если уж речь — есть, то она должна соответствовать ситуации, относительно которой она и существует. Следовательно, одно дело, если ты – непризнанный гений со своей графоманией, и другое – когда ты автор, хорошо или плохо пишущий жанр. Таким образом, теория жанров объективизирует любые «хорошо» и «плохо» — по сформулированным однажды критериям, которые позволяют при нехватке времени, опыта, кругозора, данных, вкуса, чутья, владения словом более-менее безошибочно отделять зерна от плевел. А главное – жанры соответствуют естественным способам человеческого мышления, имеющегося в наличии.

А нынешние журналисты за щит жанрового кодекса спрятаться не могут, потому что он был незаметно сожжен и по ветру развеян. То есть, в институтах журналистики его, наверное, еще из последних лет как-то учат, но ведь смысл его существования – в отработке, а затем в применении. На практике же его огульно не применяют уже несколько лет.

«Вот странные эти журналисты! – скажет читатель. – Сами отказались от того, что помогало им работать!». Тут нужно заметить, что, с одной стороны, когда-то и те же жанры использовали для спекуляций, а с другой ведь неспроста есть выражение «жанровая палитра» — в умелых руках именно они были инструментом, помогавшим сделать газету или журнал по-настоящему интересным, являясь формой для выражения разнообразных природных типов человеческого мышления, прямо реализуя способность человека мыслить.

Редакции принялись переучивать журналистов «форматом» — совершенно определенным способом построения текста, очень коротким, малоемким, а также не требующим от автора, не то что от читателя, ни размышления над вопросом, которому посвящается текст, ни наблюдений, необходимых, например, в настоящем репортаже, ни умозаключений. Формат современных украинских газет лишил авторов какой бы то ни было возможности самостоятельно называть реальность. Сам формат написания текстов оказался лучшим способом выдрессировать журналиста, посадив его на короткую зарплатную цепь, чем любые другие способы ограничения свободы слова. И роль журналиста, который, будучи человеком таким же обыкновенным, как и все, не сильно-то и сопротивлялся, буквально свелась к функциям печатной машинки.

Это произошло сразу, как только в Украине начали развиваться коммерческие СМИ. Потом был период, когда эти СМИ еще не вытеснили существовавшие некоммерческие, а жанры еще трепыхались. В нынешнее же время мы являемся свидетелями полного искоренения некоммерческих СМИ, и жнем плоды: нашу реальность контролирует кто-то, но другой, а наши дети растут, кодируемые зомбоящиком – потому кодируемые, что, привыкнув к бессознательному, не требующему обдумывания, поглощению определенной информации, выбранной и проданной им кем-то другим, у кого «есть печеньки», к сожалению, никогда не научатся мыслить. А значит, обязательно станут рабами для тех, кто заказывает музыку, то есть, отбирает для нас всю передаваемую инфу, называет нам мир как ему вздумается, а не как есть. Функции же журналистики как вида деятельности свелись к купировано-информирующим, невзирая на то, что журналистика должна еще и разъяснять, и воспитывать, и осуществлять ревизию деятельности властных структур.

Поэтому реальность, в которую вы утром открываете глаза, и не будет названа вам — хотя бы приблизительно точно — теми, кому вы эту обязанность в вашем обществе делегировали, потому что делегатов уже несколько лет как подменили. Потому не ждите, вам ничего не будет ясно, что происходит в вашей общественной жизни, а вскоре, как только вы окончательно разучитесь размышлять, перестанет быть ясно и то, что происходит в жизни семейной.

Украинскую журналистику уничижили ее же оружием: просто выдумали ей «новый», «современный», «отвечающий потребностям» «жанр» — формат «текста на две тысячи знаков», и сущностно, и стилистически упрощенного до уровня мышления питекантропа. Казалось бы, пресловутое новостийное «что, где, когда?», но из этих новостей вы никогда не узнаете о событиях, происходящих в жизни ближних ваших – инженеров, строителей, учителей. И поэтому вам ничего не будет ясно даже у себя на работе. А значит, вы не только не будете понимать, что вам делать, когда это будет нужно, — вы уже сейчас не понимаете, кто вы и что вы делаете: неясность любой степени никогда не приводит к сознательным поступкам, но приводит к бессознательным. «Забавно гордиться свободой слова в стране зомби!» — может снова заметить сатирически настроенный читатель.

Как вы можете что-то понимать, если те, кому вы делегировали эту задачу, с условием, что они будут вам все формулировать и сообщать, — сами знают меньше вашего? Замена жанров «форматом две тысячи» и «стайл-буком» привела к тому, что на должности редакторов понадобились те, кто будет уметь править тексты под этот формат, а не «под автора», не под авторские формулировки, как того требовала жанровая теория, в которой, как ни крути, автор являлся центром и точкой отсчета. Но могут ли работать со словом те, кто «убил в себе автора»?

Так со словом они особо и не работают: правящие под «формат» редакторы всегда сидят в редакциях, потому, что занимаются отбором информационных поводов, компоновкой своей полосы и, обычно к вечеру, правкой журналистских текстов, никуда не ездят, событий не видят, о своих читателях знают преимущественно по диаграммам целевой аудитории, поставляемым рекламным отделом.

«Не так ли было и в прошлые времена?» — возразит читатель. Нет, не так. Потому что раньше как-никак соблюдался принцип жанрового разнообразия, а журналисты, несмотря на то, что обязаны были нахваливать советский строй, должны были проникать во все закоулки «жизни рабочих, колхозников и интеллигенции» — иными словами, писать о жизни обычных людей — тех, которые нынче с легкой руки наших властей именуются «маленькими украинцами» — все-таки обеспечивая таким образом их общение. Потом, редакторы обязательно были «пишущие», с опытом работы на различных рядовых журналистских позициях. Теперь же табель о рангах уничтожена, среди редакторов нередко можно встретить людей, не имеющих профильного образования и презирающих его, дабы скрыть собственную некомпетентность; от редактора требуется, в первую очередь, ни о чем не задумываться, ничего не ставить под вопрос, только – править живые тексты под формат. Иными словами, подвергать определенной, обусловленной стайл-буком лексико-стилистической обработке, уничтожая в них все хоть сколько живое и отображающее реальность. Информационные поводы, на которые редактор ориентирует корреспондентов своего отдела – в первую очередь, все, слетающее, независимо от качества, смысла и цели сказанного, с уст «спикеров и ньюсмейкеров», коими уж ни в каком разе не являются «рабочие, колхозники и интеллигенция», а только политики и вип-персоны. Природный, естественный информационный поток — продукт человеческого мышления, интеллекта и духа — загнан в узкий неприглядный коллектор.

Соответственно, и от личности редактора ожидается ничтожно мало, а главное – вовсе не требуется, чтобы он владел теорией и практикой жанров и по-настоящему широким кругозором, то есть, чтобы действительно что-то знал, а не только считал, что знает. Потому так мало газет и журналов, в которых нет-нет да и мелькает живая мысль, можем мы назвать. Нередко редакторы бывают и просто безграмотны, поскольку современному редактору даже грамотность не нужна – литредакторы же есть. Особенно заметно это было с развитием кризиса, когда редакции были вынуждены избавляться от «балласта» в штате, и некоторые пожертвовали литредакторами: газеты выходили с грамматическими ошибками на первой полосе, не говоря уже обо всех других страницах. От журналиста же теперь не требуется вообще ничего – только сходить на указанное редактором мероприятие, записать все, что там говорится, на диктофон и в блокнот, по возвращении в редакцию расшифровать, записать на две тысячи знаков и переслать редактору. Или взять комментарий по телефону. Если журналистский текст будет с ошибками, неважно: редакторы и корректоры исправят это сами; гораздо важнее, чтобы текст этот был именно на полторы-две тысячи знаков. Работа над темой текста не важна, это понятие в принципе отсутствует; «социалку»  — информацию о действительной жизни разных слоев общества, которая раньше составляла основную долю, как теперь говорят, «контента», вообще взяли и отменили, и теперь ее как будто бы «нет»; важна только трансляция речей спикеров и ньюс-мейкеров. Это то же самое, когда жена вам два часа рассказывает про события в жизни какой-то марьиванны, о которых вы на самом деле вообще ничего не собирались знать, в отличие от ваших с женой собственных дел и их продвижения.

И вот тут-то вам и становится понятно: что вам нужно знать, а что не нужно, точно определить можете только вы, потому что никто другой, даже жена, для вас этого определить не может. Максимум – может посоветовать, но решение, что узнавать, а что – нет, все равно за вами. И вы определяете: в меру своего образования, кругозора, определяете каждую минуту своей жизни, и никакие газеты на самом деле не влияют на ваши решения и поступки. Потому что максимум, что газеты и телевизор могут и должны – только посоветовать. А если вы вверяетесь им – превращаете их в контролера, хотя это – не их роль, поскольку на самом деле контролируют любого человека гораздо более высокие словеса. Вверяясь газетам, вы вверяетесь не плоду мысли, не стремлению к ясности и нормальным отношениям, а продукту почти механической работы людей, иногда неспособных соблюсти правила грамматики, не говоря уже о пункутации.

Безусловно, вышесказанное не касается редакций, которые не существуют на доход от рекламы и за счет донорства их владельцев, редакций нетаблоидных (не «популярных») изданий, которые упрашивают вас взять их на улице или, под видом уважающих себя газет, за какие-то доступные деньги продающихся в киосках. Однако редакций, которых вышесказанное не касается, в Украине сегодня почти совсем нет. Оправдывает такое положение вещей, в какой-то малой степени, то, что в нашей стране состоялась только первая волна коммерческих СМИ, и другим поколениям еще предстоит создавать новые качественные уровни. Но нужно ведь учитывать, что любой отсчет в плюс производится от нуля, и производить его из отрицательных значений – сложнее и дольше. Украинской же журналистике, чтобы после всех постсоветских ее перестроек и переделов выйти, хотя бы, в ноль, то есть, иметь возможность считать себя существующей, придется, как минимум, потребовать от многих редакторов выучить грамматические правила.

На смену постсоветской журналистике в Украине, с ее теоретическим советским наследием несколько лет назад пришел американский «ньюс», то есть, как минимум – принципиально иная школа. Эта школа сама по себе не хорошая и не плохая, а просто одна из школ; но ее импорт – как ориентир для коммерциализации нашей системы СМИ — в Украину привел к уничтожению того, что было нажито национальной журналистикой за все годы ее существования.

Немногим более в Украине повезло фотокоррам: форматы вместо жанров для них тоже придумали, но редактировать содержание уже отснятого кадра, вот незадача, оказалось инструментально невозможно. Ну, приспособились «резать» фотографов на уровне тем, и хорошие фотокорры годами снимают «паркет» и «формат» — в редакцию, а жизнь – в стол.

Недавно знакомые журналисты рассказывали о буднях своей –крупной — редакции. Главный редактор «зарубил» у фотокорра съемку, раскритиковав нещадно за все то же, за «несоответствие». Но, поскольку, если не стайл-буку, то действительности эти кадры соответствовали вполне, в данном случае не ради заработка, а ради принципа токмо, они были выставлены под псевдонимом на сайте продажи медиа-иллюсстраций. Хохот в редакции стоял наутро: руководство купило и пустило в номер именно эти кадры.

Полина Аксенова, журналист, преподаватель журналистики, медиа-adviser

http://www.proza.ru/avtor/omela

Ссылки по теме:

Related Articles